Молчание Камчатки

 

Ольга Шишкова – камчатская поэтесса, одна из немногих, кто обращается в своем творчестве к истории полуострова. Одна из немногих, кто ищет в ней правду. Она – автор проекта «Молчание Камчатки». Наша газета на протяжении нескольких лет публикует составные части этой большой стихотворной работы – читателю уже было представлено 7 поэм. Сегодня  Ольга выходит на страницы «Камчатского края» с первой частью 8-й поэмы «Молчания Камчатки» — «Ктеп».

Ктеп – не вымышленный персонаж, это реальная женщина, корячка, всю жизнь отработавшая чумработницей. В  преклонных годах ей пришлось покинуть родной Север и умереть не так, как умирали ее предки. 

— В старости Ктеп осталась одинокой, ее поместили в интернат с. Манил, а потом его закрыли, и стариков перевезли в подобное учреждение в Елизово, — рассказывает Ольга. -  Корячка понимала, что дни ее сочтены, что ей нельзя умирать далеко от дома. Она пыталась объяснить это окружающим, но как объяснишь, если не знаешь языка? По ее верованию, человека после смерти должны сжечь, иначе дух его будет летать поверх земли. Как-то Ктеп увидела по телевидению новости на корякском языке, она стала тыкать пальцем в ведущую и жестами показывать, что к ней надо привести эту женщину, чтобы она смогла объяснить, что ее мучает.  Пока люди наконец-то поняли, что корячка мечтает умереть на Севере, и стали искать денег на билет – а это было — ни много ни мало — 40 тысяч рублей в один конец… Ктеп умерла.   Ее похоронили на Елизовском кладбище.

Через трагическую историю этой женщины Ольга Шишкова рассказывает нам о судьбе корякского народа.

Вскоре свет увидит книга Ольги Шишковой «Молчание Камчатки». В этом сборнике будут представлены ее первые 7 поэм. Автор благодарит депутатов городской Думы Петропавловска-Камчатского Константина Слыщенко и Алексея Питерского за помощь в издании книги. 

 

Молчание Камчатки

КТЕП

Поэма 8-я

Часть первая

Вкруг аналоя свечи, как цветы.

В просторном зале — в нише за колонной -

Лик Богородицы глядит с иконы

В рассвете непорочной красоты.

Накинут царский плат поверх волос,

Продернут нитью золотой мафорий…

Жест Девы указует на Дитя.

Как на престоле -

Поверх другой руки — Христос.

Молящий слышит Материнский глас

Вот — Ваш Отец, вот — Истина, вот — Спас.

Кто сердцем слышит музыку небес,

Дыхание Божественных гармоний,

Кто разумом постиг слепящий блеск

И жесткий ритм трагических симфоний,

Кому доступно видеть сквозь века

И понимать свое предназначенье,

Кто вспомнил код родного языка

В его высоком проявленье,

Кто входит в Слово как в священный храм,

С младенчества к нему дорогу ищет

И впитывает Бога по слогам,

И постепенно переходит к твердой пище,

 

Тот достигает Господа покрова,

Вбирает Дух и прорастает в Слово.

 

***

Усиленный конвой неспящих гор -

Камчатских ИТК примета.

Холодный гулкий клуб, без штор.

Звенящий голос приглашенного поэта.

 

Десятки коротко остриженных голов,

Оценивающих цепких взглядов.

Охрана и начальники отрядов

Оглядывают зал поверх рядов.

 

Минуты утекают за порог.

Звучат стихи о Боге, о Камчатке…

Как благодатный дождь, высокий слог

Смывает с лиц тюремный отпечаток.

 

И размывает меж людьми барьер…

На зоне каждый знает цену слова.

В конце на сцену, властный и суровый,

С вопросом вышел офицер.

 

Он произнес вопрос как назиданье.

Он им взмахнул, как старым партбилетом:

— Вы не считаете, что власть Советов

Спасла коряков и других от вымиранья?

 

Поэт, взглянув на зэков, промолчал,

Подумав о Камчатке с болью.

Уйти пытаясь от словесных кольев

Стал молча расходиться зал.

 

Понятен заключенному ответ,

Аборигенов в лагере немало.

И офицер ушел — смешался с залом,

Сам ставший узником за много лет.

 

…Всей кожей ощутив себя в тюрьме

И глядя в спину уходящему народу,

Гость с горечью подумал о письме

Коряка, что не хочет на свободу.

 

***

 

Привет, братишка! Я здоров

И, главное, не голодаю.

Здесь я нашел занятие и кров.

Деревню нашу вспоминаю.

Во сне ко мне приходит мать -

И, мертвая, меня жалеет.

Сестра в Таловке – пишет, что болеет,

Что из поселка нужно уезжать….

Работы нет. Ветшает старый дом.

Бездомная родня все прибывает.

Как снег весной оленье стадо тает,

Но брат пристроился на время пастухом.

Мне передали — Хипу утонул,

А мы с ним вместе выпили немало.

На Севере плохая водка стала.

Вачуч до дома не дошел — в снегу уснул.

А здесь тепло, как будто не зима.

Хожу в кроссовках даже в непогоду.

…И кейфовать осталось меньше года.

Как дальше жить, ума не приложу.

Была бы воля, я б остался здесь,

Пусть лучше в лагере, чем у сестры на шее.

Впервые я постель свою имею,

И каждый день могу спокойно есть.

Работаю в столярной мастерской.

И пусть немного платят — мне хватает.

На этом все. Письмо писать кончаю.

Бог даст — пересекусь с тобой.

***

…Приют для одиноких стариков

Вдали от шумных городских завес.

Вдоль дома — ряд нестриженых кустов.

Дорога от дверей сквозь лес

 

Ведет на кладбище. С высокого окна

Видны забытые и новые могилы.

Неспелая размытая луна

В вечернем сумраке застыла.

 

Ворон на тополях окрестных слет.

Спит на ступенях пес осиротелый.

В сухом подвале дома престарелых

Готовый гроб жильца немого ждет.

 

Забылся сном на время интернат.

Гремит пустой каталкою сестрица.

Поскрипывают половицы.

Пустые трубы старчески хрипят.

 

Иконка Богоматери в углу.

Две тумбочки, два табурета, две кровати.

Две жизни, две судьбы — в одной палате,

И лунная дорожка на полу.

 

На столике в пакете белый хлеб,

В стеклянном пузырьке таблетки.

Храпит русскоязычная соседка.

Сидит, как в юрте на полу, старуха Ктеп.

 

Колени подтянув к груди,

Корячка замерла, окаменела.

Душа устала жить в руинах тела,

Но в верхний мир отрезаны пути.

 

Не зная языка — она нема.

Что ей пора – никто не понимает.

На Севере, где сильная зима.

Огонь на небо мертвых поднимает.

 

 

 

Как возвратиться на родной порог

И умереть в кухлянке белоснежной?

Лежит в Манилах вытертый мешок

С богатой погребальною одеждой.

 

От этих мыслей снова не уснуть.

Сухие губы склеило отчаянье:

«На улицу бы, воздуха глотнуть».

Плывут, как лодочки, воспоминанья.

 

***

 

…Сверкает бисером узорчатый наряд.

В большой яранге празднично и тесно.

Всем интересно посмотреть обряд.

У входа на виду стоит невеста.

 

Блестят сережки, с камешком кольцо.

Мех безрукавки обнимает плечи.

Сегодня в жизни Ктеп особый вечер.

Свежо и благостно смущенное лицо.

 

Чтоб стать прилюдно мужем и женой,

Им нужно соблюсти обычай давний:

Жених обязан тронуть женственности тайну -

Коснуться тела Ктеп любой ценой.

 

— Хватай! — раздался властный крик Акея.

Жених, от предвкушения пьянея,

Схватил красавицу в звенящей тишине.

Мгновенье — и невеста в западне.

 

И сразу — крик и смех, пошла потеха.

На Ктеп одежда прочная из меха.

Стыдится девушка, сдаваться не желает.

Под парнем извивается, кусает.

 

Тайнав в азарте словно бы ослеп -

Всей силой надавил на Ктеп.

Невеста пискнула. Жених сдержал смешок,

Рукой скользнув под женский ремешок.

 

Затихла девушка. Бунтует в тундре стужа.

Летит над миром мудрый ворон черный.

Поднялась Ктеп с оленьих шкур покорно.

И встала за спиною мужа.

***

Дрожащий огонек на фитиле -

Старуха вспоминает свежий полог

И встречу тел в просторном кукуле,

И наслажденье, происшедшее как всполох.

 

В ночи морозной юная звезда

Мерцает рядом с тучею седою.

В яранге праздник: вкусная еда

И две бутылки с огненной водою.

 

На Западе, за перевалом, – гром.

Коряки трубный глас с небес не слышат,

Отгородившись ледяным щитом,

Они пока живут — живут, как дышат.

***

Ночь прожита. Осенний яркий день

Вулкан окрасил золотом. Светает.

Ктеп на полу, над ней соседки тень:

«Поплачь, — по-русски шепчет, — полегчает».

 

С иконы просиял Марии лик,

Почудилась слеза в скорбящем зраке.

Для русских слезы — как второй язык.

Боятся слез спокон веков коряки.

 

Не говорят про беды вслух.

Не причитают в горе северянки.

В ярангах не услышать перебранки -

Нельзя терять лицо, накажет дух.

 

На тропах судеб выставлен капкан.

Горячим словом можно мир нарушить.

И злобный дух тотчас проникнет в душу.

Изгнать сумеет лишь большой шаман.

 

Коряк не любит много говорить.

Большую силу забирает слово.

Молчанье держит жизнь в краю суровом.

Корячка даже в родах не кричит.

***

Всплывает в памяти далекий черный вечер,

Принесший весть о гибели отца.

И мамушки оцепеневшей плечи.

И маска посеревшего лица.

 

Беременная Ктеп всю ночь сидела

У маленького жирника.

Без слез на язычок огня глядела.

Упал скребок на мокрые меха.

 

Деянья духов осудить никто не смеет.

И вскоре маленький появится на свет.

Отец — вернется в тундру в сыне Ктеп.

И древний пышный род не оскудеет.

 

Сын будет тропами заветными ходить,

И пастухов продолжит поколенье.

Пусть не своих, чужих пасти оленей,

Но как родных он будет их любить.

 

Не знала Ктеп — предчувствовал Акей:

Грядущее уклад веков разрушит,

Лишит коряков собственных детей,

Обрежет внукам память, вынет душу.

 

Никто детдомовской не избежит тюрьмы.

Свидание с родными — только летом.

Жизнь без корней перевернет умы.

Рассеет безотцовщину по свету

 

***

О новом счастье радио поет.

Приезжие осваивают Север.

Усеяли времянки дикий берег.

Летит к ярангам тучей вертолет.

 

В дощатых домиках стеклянный жидкий свет.

И нет покоя в заповедном мире.

Ползет по тундре гусеничный след,

И с каждым годом колея все шире.

 

Смертельным холодом на корни дышит грунт.

На ветках крохотных берез туман, как вата.

Чрез много лет затянется заплатой

На теле тундры срезанный лоскут.

 

***

Времен обломок, в океан упав,

Воды небесной вызвал возмущенье.

С утра ушел из стойбища Тайнав,

Чтоб отогнать в совхоз оленей.

 

Ктеп в родах в теплом пологе. Одна.

Никто корячке в главный час не помогает.

Дурной собакой вьюга завывает.

Яранги выгибается стена.

 

Ребенок огласил коряков дом.

Вкруг мальчика заахали старухи.

Измученная мать забылась сном.

Над детским кукулем склонились духи:

 

— Ребенок как ребенок — но… другой.

И зря набухли молоком корячки груди.

Ваньку взрастят и развратят чужие люди,

Но и средь них он будет как чужой.

 

И станет жить, забыв отца и мать.

Из ржавых бочек к небу башню строить,

И башня рухнет, придавив изгоев.

И некому их будет поминать.

 

За пологом веселая гульба.

Замерзший ветер пролезает в щели.

Ваньку предсказана сиротская судьба.

Проснулась мать, и духи улетели.

 

***

…Прибрежных зарослей сплошная полоса -

Особенна в тропическом узорье.

По грудь в воде стоящие леса -

Деревья мангры, выросшие в море.

 

Приливною терзаемы волной,

Отливом обираемы бездушно,

Стоят они меж берегом и сушей

Непроходимою зеленою стеной.

 

Презрев лесное братство и закон,

На слой земли почти не опираясь,

Не вверх, а вширь растут леса, сплетаясь,

Расчесывая кроны гребнем волн.

 

Глядят зелеными глазами из воды.

В листве не слышно птиц многоголосья.

Живых проростков отпускают вплавь плоды.

Волна их омывает и уносит.

 

Прилива нарастает гул.

Снимает солнце с головы корону.

Во тьме чуть слышно ветерок вздохнул,

Качнул стволов нестройные колонны.

4051

Комментарии

Нет комментариев. Ваш будет первым!
Переместите вправо
Загрузка...
Материалы, опубликованные на сайте, не рекомендуются к просмотру лицам в возрасте до 16 лет без присутствия взрослых